Ночью сибирские полки дивизии полковника Гуртьева заняли позиции. Завод всегда выглядел сурово и неприветливо, но то, что предстало перед воинами в октябрьское утро 1942 года, было еще мрачнее. Тяжёлые силуэты цехов, рельсы, блёкнувшие от влаги и местами покрывшиеся окисью, нагромождение уничтоженных товарных вагонов, груды стальных труб, разбросанные по простору заводского двора, словно главной площади города, холмы красного шлака, уголь, гигантские трубы заводов, во многих местах пробитые снарядами — всё это создавало картину опустошения. На асфальтовой площадке виднелись ямы от авиационных бомб, повсюду лежали лоскутами изорванные осколки. Дивизии предстояло встать напротив этого предприятия и держать его до последнего. За спиной пролегала холодная тёмная Волга. Ночью сапёры вскрывали асфальт и кирками вырубали окопы в каменистой почве, делали амбразуры в толстых стенах цехов, в подвалах разрушенных зданий устраивали убежища. Полки Маркелова и Михалева удерживали завод; один из командных пунктов разместили в бетонном канале под основными цехами. Полк Сергеенко держал глубокую балку, что шла через заводские посёлки к Волге — бойцы называли её «логом смерти». Да, за их спинами была ледяная Волга, за их спинами — судьба страны. Дивизии предстояло стоять до конца.
Первая мировая принесла России тяжёлые потери, но тогда враг делил силы между Западным и Восточным фронтами. В этой войне весь удар германского наступления приняла на себя Россия. В 1941 году немецкие части двигались от моря до моря. А в 1942-м немцы сосредоточили всю мощь удара на юго?востоке. То, что раньше распределялось по двум фронтам, в этом году свалилось одним тяжёлым молотом на Сталинград и Кавказ. Более того, в Сталинграде немцы вновь усилили натиск: они закрепились в южных и центральных кварталах, а основную огневую мощь — миномёты, тысячи орудий и авиацию — обрушили на северную часть города, на фабрику «Баррикады». Немцы полагали, что люди не выдержат такого ужаса — непрерывного огня, визга снарядов, содроганий земли и загнанного в отчаяние неба. Здесь был собран весь арсенал германской агрессии — тяжёлые и огнемётные танки, шестиствольные миномёты, полчища пикирующих бомбардировщиков, осколочные и фугасные бомбы. Автоматчиков снабдили разрывными пулями, артиллерию — термитными снарядами. Здесь работала германская артиллерия разных калибров — от противотанковых автоматов до тяжёлых дальнобойных пушек. Сбрасывали и мины, похожие на безобидные шарики, и авиаторпеды, вырывающие ямы размером с двухэтажный дом. Ночью освещали место пожары и ракеты, днём оно тонуло в дыму горящих зданий и дымовых завесах немецких маскировщиков. Грохот был плотный, как сама земля, а редкие минуты тишины казались ещё более зловещими. Если мир восхищается героизмом русских армий и прославляет защитников Сталинграда, то и здесь, на месте, бойцы Шумилова с уважением говорили: «Вот люди держат заводы. День и ночь над ними вращается огненная лавина, пикируют самолёты, а Чуйков остаётся». Слова «направление главного удара» звучали как приговор — страшные для любого военного понятия. Неудивительно, что в пасмурное осеннее утро именно сибирская дивизия под командованием Гуртьева заняла оборону.
Сибиряки — крепкие, выносливые люди, закалённые холодом и лишениями, молчаливые, требовательные к порядку и дисциплине, резкие в словах. Они в молчаливом трудах копали каменистую землю, вырубали амбразуры в стенах, создавали блиндажи, окопы и сообщения, готовя смертную оборону. Полковник Гуртьев, сухощавый мужчина примерно пятидесяти лет, в 1914 году, оставив второй курс Петербургского политехнического института, добровольно ушёл на войну. Будучи артиллеристом, он сражался под Варшавой, Барановичами, Чарторийском. Более двадцати восьми лет он посвятил службе, обучая командиров и сражаясь. Два его сына ушли лейтенантами на фронт. В далёком Омске остались жена и дочь?студентка. В этот торжественный и тревожный день полковник вспомнил о семье, о множестве воспитанных им молодых офицеров и о всей своей долгой, строгой и скромной жизни. Наступил момент, когда принципы воинской науки, мораль и долг, которые он с неукоснительной твердостью прививал другим, должны были пройти суровую проверку, и он нервно глядел на лица бойцов — сибиряков из Омска, Новосибирска, Красноярска, Барнаула — тех, с кем ему предстояло отражать удары врага.
Сибирские полки подошли к рубежам подготовленными: дивизия прошла строгую школу перед выходом на фронт. Полковник Гуртьев учил бойцов усердно и беспощадно к недостаткам; он понимал, что армейская подготовка тяжела, но сама война ещё более безжалостна. Он верил в прочность своих людей и проверял её в дороге: единственным исключительным случаем стал боец, уронивший винтовку с поезда, бросившийся бежать три километра, чтобы догнать эшелон. Он наблюдал их стойкость в степи под Сталинградом, где необстрелянные солдаты спокойно отразили внезапный налёт тридцати немецких танков. Он видел их выносливость в марше к Сталинграду, когда за двое суток прошли двести километров. И всё же с тревогой смотрел полковник на лица своих офицеров, выходивших на главный рубеж, понимая, что значит быть на направлении главного удара.
Он верил в своих командиров. Молодой, не знающий усталости начальник штаба полковник Тарасов мог сутками сидеть в блиндаже над картами, планируя бой; его прямота и беспощадность в суждениях базировались на железной вере. В этом сухом, простом по манерам человеке жила чрезвычайная сила духа и мысли. Замполит Свирин отличался твёрдостью, острым умом и скромностью, умел сохранять спокойствие и улыбку там, где другие теряли надежду. Командиры полков Маркелов, Михалев и Чамов были гордостью дивизии: Гуртьев доверял им, как себе. О спокойной храбрости Чамова, несгибаемой воле Маркелова и душевных качествах Михалева — мягкого, заботливого, любимца личного состава — говорили с любовью и восхищением. Но всё равно полковник тревожился, зная, что значит стоять на главном рубеже сталинградской обороны: выдержат ли они? Выстоят ли?
Едва дивизия смогла закопаться в каменистую почву, едва командный пункт спустился в штольню над Волгой, проволочные линии и радиостанции связали командные пункты с артиллерией в Заволжье, как начался немецкий удар. Восемь часов подряд пикировали «Юнкерсы?87»: волна за волной авиации без передышки, сирены, свист бомб, содрогание земли, рушение остатков зданий, клубы дыма и пыли, летящие осколки. Кто пережил этот вой авиационных бомб и стремительные налёты, тот поймёт, что означают восемь часов непрерывной бомбёжки. В течение этого времени сибиряки отражали налёты всем доступным оружием, и, возможно, у немцев появлялось отчаяние, когда эта, охваченная чёрной пылью заводская земля отвечала упорными винтовочными залпами, очередями пулемётов, короткими выстрелами противотанковых ружей и зенитной стрельбой. Казалось, всё живое должно быть сломлено, но дивизия, упрямо закопавшись, не сгинула и продолжала вести огонь. Немцы применили тяжёлые миномёты и артиллерию; монотонное шипение мин и вой снарядов примкнуло к воплям сирен и грохоту бомб. Так длился день до ночи. В траурном молчании хороняли павших бойцы — это был их первый день на новом месте. Ночь не смолкала от немецкой артиллерии и миномётов, и мало кто в ту ночь сомкнул глаза.